90 лет Александру Кушнеру: город в поэзии

14 сентября исполняется 90 лет Александру Кушнеру — поэту и литературоведу, связанному с Ленинградом и Петербургом. Предлагаем вспомнить, как в его стихотворениях разных десятилетий отражался наш город.

Что известно об Александре Кушнере? Первое, что приходит на ум, — строки «времена не выбирают, // в них живут и умирают». Это его стихотворение, оно входит в школьную программу. Кушнер — друг Бродского, застал Ахматову. Преподавал русский язык и литературу в школе, затем более полувека — литературное мастерство. Вырастил несколько поколений крупных поэтов, участвовал в издании толстых литературных журналов. Но перечисление наград может заслонить самого человека. Отложим биографические справки и откроем сборник его стихов. Любой — их больше полусотни.

Что мы там увидим? Зависит от того, кто смотрит. Глазами Бродского: «Если можно говорить о нормативной русской лексике, то можно, я полагаю, говорить о нормативной русской поэтической речи. Говоря о последней, мы будем всегда говорить об Александре Кушнере». Сказано давно, многое с тех пор изменилось.

Менялся и родной город — Ленинград, Петербург — в его текстах. Автор не из тех, кто замечает только «открыточные» виды или пристегивает классиков к любой водосточной трубе («я не посмотрю на этот дом, если в его сторону не чихнул Достоевский»).

Еще нет на свете родителей многих нынешних читателей, а поэт уже едет на электричке мимо станции «Воздухоплавательный парк». Смотрит в окно. Возможно, выходит и немного гуляет — по тексту не понять.

Все очень просто и при этом плавно и естественно. Дальше появятся отдаленные фанфары авангарда («горит вверху иллюминация // организованных планет»), но они тихие, покой вечера не нарушают.

Такие стихи сложно разбирать: стиль намеренно незаметен, работа с языком скрыта, как потайные швы на дорогом платье. Жемчужно-серое, отлично сидит, очень простое, стоит как крыло от самолета.

Чем дальше читаешь, тем заметнее огромная культурная база, на которой стоит этот взгляд горожанина на прогулке. Литературовед в его текстах поддерживает поэта, не перебивает. Цитаты, которые можно выловить из его поэзии, нужны не для блеска — так получается само. Человек чувствует себя частью истории, русской поэзии и петербургского текста. И не претендует на то, чтобы войти в эту историю, а просто плавает в поэтической реке, шевелит плавниками, раскрывает жабры. Он дома:

Это литературоведческий комментарий к «Медному Всаднику», только в стихах.

В шестидесятые Кушнер еще называет места, перечисляет и укладывает в размер:

Три последние реки появились после Блокады, в основном стараниями Ахматовой и Берггольц. Кушнер здесь литературовед в той же степени, что поэт. Присутствие царства теней в городе ощущается отчетливо: в прозаической статье о петербургском тексте так изящно не перекинешь мостик от античной темы, сквозящей в работах итальянцев XVIII–XIX веков и «зашитой» в архитектуру, к страданиям ХХ века — тема естественно повлияла на язык описания города.

В 1970-е взгляд Кушнера на город сужается. Он спускается с высоты птичьего полета на человеческую. Или сбавляет скорость. Но остается литературоведческим и скользит не только по тому, что видно здесь и сейчас, но и подбирает смысловые рифмы из классиков:

Эту форму, где почти элегия ХIХ века встречается с образностью позднего модерна (кто еще мог сказать «порвавших мраморные жилы»? Пастернак?), эту хитрую структуру, которая не выглядит хитрой, Бродский назвал «нормой». Для него — норма, а для рядовых читателей?

В 1970-е многие друзья и коллеги Кушнера уезжали. Он твердо принял иное решение.

В 1990-е, путешествуя, он будто лишь подкрепляет свой выбор.

Уподобление местным сорнякам отлично работает: показывает и удивление от нового, и печать места, которая неотменима за столько лет в городе и окрестностях, исхоженных буквально и фигурально. Здесь же слышится дальнее эхо Ахматовой: когда б вы знали, из какого сора растут не только стихи, но и сами поэты, сроднившиеся с тканью своих текстов.

Ближе к нынешнему году читателя чаще «берут с собой» посмотреть новым взглядом на будничные вещи: деревья на закате, толпу под снегопадом, которая напоминает о море («на скошенной Морской проходом кораблей // Повеяло на миг, их гулкой перекличкой»). Одновременно возникает второй пласт, более парадный и архаичный, ближе к Ходасевичу и Георгию Иванову:

Пока этот очень ценный голос продолжает звучать, горя в мире, действительно, меньше.