Юзефович о новой книге: «Прошлое является как призрак»

В августе в Редакции Елены Шубиной (АСТ) публикуется новый роман Леонида Юзефовича «Таитянка из Кронштадта». Лауреат «Большой книги» и «Национального бестселлера» обратился к судьбе певицы и танцовщицы Серебряного века Бэлы Казарозы. Ее личная история становится связующей нитью повествования о жизни петербургской богемы.

В книге режиссер Всеволод Мейерхольд сражается с буржуазным искусством, Борис Пронин открывает кабаре «Бродячая собака», а Любовь Менделеева, супруга Александра Блока, поглощенная собой и театром, отбирает роль у менее удачливой соперницы. Все герои живы, влюблены, пишут стихи, иногда веселы и счастливы. Но новый роман — еще и размышление о старом Петербурге, чья жизнь с началом Первой мировой безвозвратно исчезла. Драма одного человека, ныне забытого, переплетается с трагедией большой истории.

Леонид Юзефович — писатель, историк, обладатель премий «Большая книга», «Национальный бестселлер» и «Ясная Поляна». Он автор документальных биографий «Самодержец пустыни» (о бароне Унгерне) и «Зимняя дорога» (о белом генерале Анатолии Пепеляеве и красном командире Иване Строде), романов «Журавли и карлики», «Поход на Бар-Хото», сборника рассказов «Маяк на Хийумаа» и стихотворной книги «Мемуар».

— Леонид Абрамович, что вас привело к Бэле Казарозе? Эта книга только о ней?

— Книга и о ней, и о круге петербургской богемы, к которому она принадлежала. Казароза была популярной эстрадной певичкой и танцовщицей в 1910-х, однако ее талант не был выдающимся. Она приходилась мне родной сестрой деда по матери, но это не главное. Важнее, что ее судьба типична для людей искусства в канун и во время великих социальных потрясений. Часто эпоха ярче просвечивает через жизнь человека, который участвует в ее драме как статист, а не как ведущий актер. В исторических романах события нередко показывают через вымышленного героя, связанного с реальными участниками. Я пошел схожим путем, но взял не сочиненного персонажа, а настоящего человека. То, что это женщина, артистка без политических убеждений, ищущая признания и любви, естественно для рассказа о художественной жизни России предреволюционных и послереволюционных лет.

— Вы пишете: «Когда-то я дал ее сценическое имя героине моего романа „Казароза“, породив тем самым фантомного двойника реальной эстрадной артистки 1910-х, о чем теперь сожалею». Почему сожалеете?

— Реальная Казароза стала прототипом героини, но через роман и особенно фильм у читателей и зрителей закрепился определенный образ этой женщины. Он далек от того, какой она была на самом деле. Опасаюсь, что тем, кто читал книгу или видел Оксану Фандеру в роли Казарозы, будет непросто преодолеть инерцию такого восприятия.

— Ваша героиня жила с 1889 по 1929 год, увидев и расцвет Серебряного века, и ужасы Первой мировой. Как вы сегодня смотрите на Серебряный век с его балаганами и арлекинами накануне катастрофы? Что в нем привлекает, а что отталкивает?

— Сначала неплохо бы понять, что подразумевается под этим стертым и размытым словосочетанием. Оно звучит как нечто второсортное, но неясно, что считать «золотым» веком. Пушкинская эпоха — если речь о поэзии? Или классическая литература от Гоголя до Чехова — если о прозе? Но понятие включает и живопись, и театр, и музыку, и тут сравнение XIX века с началом XX не всегда в пользу первого. Станиславский, Мейерхольд, Евреинов, Вахтангов, Таиров — это золотой век русского театра. Да и вообще, можно ли сравнивать искусства разных эпох? По какой шкале Айвазовского и Шишкина ставить выше Рериха и Петрова-Водкина? Или дело только в хронологии? К тому же эти «золото» и «серебро» смешиваются с принятой у историков периодизацией: каменный, бронзовый, железный век. Всё окончательно путается. Что до «балаганов и арлекинов накануне глобальной катастрофы», тут тоже не всё просто. Не стоит видеть в этом слепоту художников, якобы ставящую под сомнение их талант. Они не были наивными дурачками. Многие предчувствовали бурю, хоть и не оценивали ее масштабов. Смерть на карнавале — один из навязчивых мотивов раннего Мейерхольда, он переходит из постановки в постановку. Моё же отношение к Серебряному веку не может быть однозначным — туда причисляют слишком разных творцов. Одни мне близки, другие раздражают, к третьим я равнодушен.

— В книге о 1910-х вы пишете: «Idée fixe Мейерхольда — стереть границу между искусством и жизнью путем театрализации последней». Похоже, это желание было у многих: поэты, художники погружались в творчество, создавали кружки и течения. Чем объяснить творческий бум и почему театр стал центром притяжения?

— Рубеж эпох и предчувствие перемен всегда стимулируют культуру. О театре как «магните» скажу лишь как дилетант. Во-первых, новый драматический театр вобрал достижения поэзии, живописи, музыки, чего раньше не было. Во-вторых, кинематограф был в зачатке, а модный спектакль вызывал больший резонанс, чем книга или выставка. Сценический успех был громче, режиссеры и актеры легко становились публичными фигурами, не сходили со страниц газет. Поэтому ставки были высоки, конкуренция острее, а выигрыш ценнее. Но я не театровед, могу ошибаться.

— Трудно ли было скрывать личное отношение? О Казарозе вы пишете сочувственно, но без идеализации. Та же сдержанная интонация — об актрисе Ольге Книппер-Чеховой, сыгравшей драматичную роль в судьбе вашей героини.

— Это моё кредо как документалиста: никого не идеализировать, но стараться понять всех. Кроме откровенных негодяев. В моей книге таких нет, если не считать человека, от которого Казароза получила последнее письмо. Но его имя мне неизвестно. Оно неизвестно и петербургскому искусствоведу Алексею Августовичу Лопатину, который первым занялся моей героиней как ученый, историк русского театра начала ХХ века.

— Сохранились ли какие-то вещи Казарозы в вашей семье?

— Да, две: кофейник с отломанной ножкой и деревянное кресло с резьбой в стиле модерн. Моей дочери сказали, что оно сделано в Абрамцевских мастерских. В таком же сидит Мика Морозов на портрете Валентина Серова. После смерти Казарозы эти вещи передал моему деду ее последний муж, театровед и либреттист Николай Волков. Но дед почти ничего не рассказывал о сестре — он сбежал из дома после пятого класса гимназии и встречался с ней редко. Думаю, он и сам мало знал о её жизни. Дневника она не вела, письма к известным персонам не сохранились, или я не смог их найти. Пришлось опираться на архивные документы и на то, что о ней писали Александр Бенуа, Михаил Кузмин, Константин Сомов, Александра Коллонтай, Мейерхольд, Тэффи и другие менее известные друзья и знакомые.

— Что связывало Казарозу с такими разными женщинами, как Тэффи и Александра Коллонтай?

— С Тэффи — любовь к поэзии и то, что обе воспринимали искусство как способ выражения женской природы. С Коллонтай — интерес к проблеме женского равноправия и память о событиях в Германии в начале Первой мировой.

— Они оставили воспоминания о Казарозе?

— Тэффи в «Воспоминаниях» пишет о встрече с ней в Москве в 1918 году. В 1915-м она посвятила Казарозе стихотворение «Быть может, родина ее на островах Таити…», которое та пела. Музыку сочинил тогдашний муж Тэффи Дмитрий Щербаков. Коллонтай же написала мемуарный очерк. Они познакомились в Берлине летом 1914 года и с началом войны как гражданки вражеской державы с трудом выбрались из Германии. Казароза постоянно упоминается в дневнике Коллонтай за тот год.

— Рефлексия войны в книге показана с разных сторон. «Война — это весело», — сказал Блок в начале Первой мировой, что возмутило Гиппиус. Мейерхольд видел в ней «очистительную бурю». Как объяснить такой оптимизм?

— К 1914 году назрел кризис западной цивилизации. Не один Мейерхольд надеялся, что война оздоровит общество. Томас Манн приветствовал её как «очищение» от лицемерия и «кару» отступникам от идеалов. В первые месяцы многим казалось, что эта война не похожа на прежние, что она разрушит всё фальшивое и вернёт людям чувство причастности к подлинным основам бытия. Ужасы окопов, газовые атаки и миллионы убитых быстро развеяли эти иллюзии.

— Отдельная тема — «прежние» и «новые», уехавшие и оставшиеся: как им говорить, о чём дружить и нужно ли? Как сложилась судьба Казарозы после революции?

— О цикличности истории первым сказал Полибий во II веке до н. э. С тех пор эта мысль актуальна. Прошлое является нам как призрак в расколотом зеркале. После революции Казароза осталась в России, но это не принесло ей счастья. Впрочем, эмиграция тоже вряд ли бы осчастливила. В первом случае она отреклась от части своего существа, во втором — вынуждена была бы отказаться от другой. А о том, как закончилась её жизнь, я, с вашего позволения, умолчу. Пусть читатель узнает об этом из книги, а не из интервью.

Беседовала Мария Башмакова, специально для «Фонтанки.ру».