Источник:
Посетители большого музея — Русского или Эрмитажа — спрашивают дорогу к Айвазовскому едва ли не ежедневно. Иван Айвазовский (Ованес Айвазян, 1817 — 1900) остается подлинно народным художником, хотя искушенная публика смотрит на него с долей снобизма. Коллекция мастера в Русском музее богата, и на зрительский запрос здесь отвечают часто и щедро. Нынешний показ строится на взвешенном позиционировании: ни слепого восторга, ни ворчания про «художника для домохозяек». О разных гранях репутации и личности мастера говорят спокойно.
Источник:
Подчеркнуто зрительская выставка превратилась в высказывание: безоглядное романтическое восхищение как базовый подход к монографии — этап пройденный. Выставочная архитектура вторит этому. Невольно ждешь синих, голубых, бирюзовых стен — словом, «моря», — а попадаешь будто в каюту антикварной яхты. На глубоком зеленом фоне деликатно блестят золоченые рамы, тонированная фанера напоминает благородный шпон. Разгула стихии нет: вам предлагают провести время на борту в комфортном салоне со «старорежимным» обаянием, неспешно любуясь живописью и графикой.
Источник:
В первом зале друг на друга смотрят портреты мастера: один 1841 года кисти Алексея Тырнова и другой, конца 1860-х — первой половины 1870-х, работы Крамского. Первый еще романтический, мягкий, созерцательный. Второй едва уловимо напоминает нидерландские портреты людей дела и коммерции: кажется, героя отвлекли от чего-то важного, и он совсем не в восторге, хоть и остается спокойным. Впрочем, вряд ли посетитель заметит портреты в первую очередь: из центра зала на нас обрушивается «Девятый вал» (1850). Перед выставкой картина четыре месяца проходила комплексную научную реставрацию, привели в порядок и раму.
Вокруг титульной вещи — картины, показывающие талант Айвазовского в передаче экстремальных состояний моря, которые у него традиционно выглядят фэнтезийно. Есть и буквальная визуализация образов, которая вместе с фирменной эффектностью мастера нагоняет жути.
Аллегория «Гибель корабля „Лефорт“» (1858 год, написана по заказу Кронштадтского морского собрания) — это «срез» толщи воды: на дне виден корабль, а над водой — фигура Христа, принимающего вереницу душ погибших. То же жутковатое впечатление производит «Всемирный потоп» (1864) — в музее полагают, что именно эту картину в ноябре 1862 года художник называл своим лучшим произведением, от которого он сам в восторге. Здесь разнузданная стихия: небо и вода встречаются с первобытной «голой» сушей, а самое страшное — масштаб человеческих фигур. Если долго смотреть, может показаться, что вам с наступлением катаклизма удалось эвакуироваться на последнем самолете и вы видите тысячи несчастных, у которых вся надежда на Ноев ковчег, из иллюминатора.
Для начала посетителя сильно впечатляют — все остальные залы заметно уравновешеннее. Уже во втором предлагают пейзажи Москвы и Петербурга, приглушенные акварели и сепии. Становится понятно, что зрительский романтизм не должен пугать: он компактный, комнатный, заключен в нарядную раму и на него приятно посмотреть. В акварелях Айвазовского привычная яркость и экспрессия будто испарились вместе с водой, оставив сдержанные пигменты.
Ольга Капарулина, главный научный сотрудник Русского музея и исследователь русского пейзажа XVIII–XIX веков, обращает внимание на эту разницу: «Да, в акварелях он довольно-таки сдержан. Яркое пятно можно увидеть на ранней вещи, которую он привёз из пенсионерской поездки — это красная юбка девушки, которая добавляет мажорное звучание, к тому же здесь на первом плане жанровая сценка».
Любимой графической техникой Айвазовского была сепия. Ольга Анатольевна отмечает: с 1840-х до 1860-х (например, в ранних вещах 1845 года — периода, когда Айвазовский путешествовал с великим князем Константином Николаевичем в Константинополь) художник изображал много конкретных мест, а более поздние вещи — уже чисто «впечатления», в основном на тему борьбы человека и стихии. Конечно, много крымских видов. Интересна легенда «Фонтана в Старом Крыму» (ок. 1858): над фонтаном надстроена беседка, которая сегодня не сохранилась, но по легенде ее соорудили специально для Екатерины II, и она во время крымского путешествия в 1787 году пила там чай.
Доставляют удовольствие и работы Айвазовского на бумаге папье-пелле. Она появилась в 1850-е и отличалась плотным мелованным покрытием одного или нескольких цветов. Художник использовал цвет бумаги и деликатно процарапывал мелованный слой, создавая вещицы вроде «Морского пейзажа ночью» (1850-е).
В последующих залах вас ждет уже сформировавшаяся, хорошо знакомая манера Айвазовского, примененная к нежным, будто пахнущим цветами крымским пейзажам, морю и воздуху над ним, Константинополю, Одессе. Живопись сопровождают модели кораблей, предметы морского быта, навигационные приборы. Ощущение уюта не разрушают даже батальные сцены, которых здесь много: Айвазовский какой угодно, но не жестокий к зрителю художник. Чувствуется, как он дает волю своей любви к эффектам, тщеславию, которое русская культура — что «высокая», что массовая — не прощает. Как и использование себе во благо «коммерческой жилки».
В статье для каталога выставки заместитель директора Русского музея по научной работе Григорий Голдовский пишет, как Айвазовский любил хвалебные отзывы в прессе и сам их инспирировал, как над этим в Риме подшучивал нелюдимый Александр Иванов, как в Феодосии по поводу кратных дат творческой деятельности художника (от 10 до 60) устраивали роскошные торжества с парадами морских судов и поздравлениями от их императорских величеств.
Есть и знаменитая характеристика Айвазовского от Антона Чехова, он писал после поездки в имение художника Шах-Мамай близ Феодосии: «Недалек, но натура сложная и достойная внимания. В себе одном он совмещает и генерала, и архиерея, и художника и армянина, и наивного деда, и Отелло. Женат на молодой и очень красивой женщине, которую держит в ежах. Знаком с султанами, шахами и эмирами. Писал вместе с Глинкой „Руслана и Людмилу“. Был приятелем Пушкина, но Пушкина не читал».
Зная чеховскую желчность, скажем, что Айвазовский был живым человеком, как и все мы. И еще он обеспечивал и выдал замуж четверых дочерей, инициировал строительство железной дороги от Джанкоя до родной Феодосии и стал ее главным акционером, оплатил прокладку в Феодосию водопровода от собственного источника на Субашских высотах, много занимался благотворительностью.
Григорий Голдовский дополняет портрет художника: «Если обращаться к словам самого Айвазовского, то он и с Гоголем общался, и с Белинским. При этом Гоголь ни разу Айвазовского не упомянул, а в воспоминаниях, которые он надиктовал, есть объёмный рассказ о том, что Гоголь в 1840 году чуть ли не возил Айвазовского по городам и весям».
Похожая история с Белинским: если верить Айвазовскому, критик якобы в квартире на Лиговском, кашляя от туберкулеза, пытался внушить художнику, что надо быть подвижником от искусства. Эти детали делают невозможным образ «большого художника»: как это он переживает, что о нем скажут и напишут, как это он хочет зарабатывать и может это делать, а еще радуется монаршей милости. Тем более мастеру вроде как романтической живописи положено и жить так же — бурно, порывисто, бедно, мучительно для близких, деструктивно (и скорее всего недолго). Про романтизм Айвазовского говорят — «салон», но кажется, это слово наконец перестает быть ругательным.
В финальном зале вас ждет «Волна» (1889) — одна из картин, которую можно считать квинтэссенцией того самого романтизма образца второй половины XIX века. Здесь же — «Пушкин на берегу Черного моря („Прощай, свободная стихия!“)», совместная работа с Ильей Репиным, который написал фигуру поэта (отметив, что море Айвазовского «дивное»).
Теперь Айвазовскому уже не важно, что о нем напишут и скажут. Зато современным посетителям музеев (да и самим музеям) важно изжить наконец неприятие обычных человеческих качеств и «банальных» художнических достижений. Похоже, Русский музей в этот раз приложил все усилия, чтобы «страсти по Айвазовскому» улеглись.
Анастасия Семенович, специально для «Фонтанки.ру»
