Песня как приговор: казнь поэтессы

В июле 1943 года на окраине Гатчины девушка сочиняла песню «О солдатских любовницах». В ней она описывала, как немецкие оккупанты соблазняли русских девушек, а затем бросали их, оставляя с детьми, и призывала к мести за всех опозоренных.

В городе, где хозяйничали немцы, такие темы были под запретом, но поэтесса не молчала. Елизавета Махова родилась 27 октября 1924 года в Пушкине и жила в Гатчине. Она не была разведчицей или партизанкой — только поэтессой, которая сочиняла стихи, перекладывала их на музыку и агитировала песней. За это её пытали и казнили.

Махова не знала имён конкретных женщин, но видела, что происходило в оккупированной Ленинградской области, и сложила их судьбы в одну песню. В городе Дно немецкие власти открыли публичный дом, где работали 17 русских женщин в возрасте 20–35 лет. Заболевших венерическими болезнями, по свидетельствам партизан, расстреливали. Поэтесса видела, как женщины исчезали, дети оставались без матерей, а соседи отводили глаза.

В условиях «войны на уничтожение» женское тело стало ресурсом. Ещё в сентябре 1941-го из репродукторов гремело: «Фашистские изверги насилуют и сгоняют в публичные солдатские дома наших матерей, сестёр и жён». В декабре «Правда» вторила: «Фашистские погромы сопровождаются всюду массовым изнасилованием». Махова попыталась сказать об этом и заплатила свою цену.

В июле 1943 года в дверь её дома постучали — немецкие власти пришли за поэтессой. Полиция безопасности и СД оставила в отчёте сухие строки: «IV отделу айнзацкоманды 1 удалось выявить автора германофобской песни под названием „Песня о солдатских любовницах“ и задержать лиц из круга распространителей этой песни. В песне речь идет о сексуальных отношениях немецких солдат и русских женщин; в подчёркнуто германофобском духе описывается судьба русской девушки, соблазнённой немцем и ждущей от него ребенка. Песня призывает отомстить за всех обесчещенных русских женщин».

В ходе расследования были задержаны распространительницы песни: Наталья Павлова (род. 15.1.1924, Лужки, проживала в Гатчине), Елена Баладинская (род. 14.11.1920, Пушкин, проживала в Гатчине), Татьяна Баланова (род. 30.11.1918, Ивахново, проживала в Молосковицах) и Мария Кузьмина (род. 20.7.1924, Яблоницы, проживала в Молосковицах). В отчёте отмечалось, что 19-летняя Махова — «фанатичная комсомолка», начавшая сочинять стихи ещё школьницей. При обыске нашли тетрадь с её «германофобскими» стихами. Все задержанные имели «крепкие коммунистические убеждения», хотя членство в организациях удалось подтвердить не для всех.

Баладинская была замужем за советским лейтенантом артиллерии. Баланова сначала запиралась, но призналась, что состояла в «Пионерах» и «Комсомоле», когда ей показали учётную карточку из картотеки Павловска. Махову подвергли «особому обращению», а остальных четырёх девушек отправили в исправительно-трудовой лагерь Натальевка до конца войны.

«Особое обращение» (Sonderbehandlung) в нацистском жаргоне означало казнь. Это была последняя песня Маховой, но вскоре в Гатчине появилась новая, близкая ей по духу. Автора найти не удалось, арестовали только певцов. Отчёт Полиции безопасности и СД зафиксировал: «В качестве распространительниц этой песни были задержаны: Узкий Людмила (род. 27.6.1925, Гатчина) и Зверева Женя (род. 24.12.1917, Александровская, проживающая в Гатчине)». Обеих отправили на длительный срок в лагерь Натальевка. Допросы, избиения, лагерь — но песни продолжали петь.

После войны проблема сексуального насилия и принуждения к проституции оказалась почти вычеркнута из официальной памяти. На открытых процессах в Смоленске и Севастополе изнасилования упоминались, но не как отдельное преступление. На Нюрнбергском трибунале советские обвинители озвучивали факты, но не настаивали на квалификации их как военного преступления. Женщины не были признаны жертвами и не получили компенсаций.

В Государственном архиве РФ сохранилась записка для Чрезвычайной государственной комиссии. Неизвестный автор подсчитал компенсацию за изнасилования: 25 тысяч девушек по 5 тысяч рублей золотом, 40 тысяч замужних женщин и вдов по 3 тысячи. Итого с Германии предлагалось взять 245 миллионов рублей золотом. Но советское руководство сочло взыскание «неуместным»: честь советской женщины не измеряется деньгами.

Жертвы так и не получили ни компенсации, ни признания. Если мужчины доказывали преданность подвигами, то от женщин требовали целомудрия даже в условиях оккупации. Изнасилованные оказывались опозоренными, а те, кто пошёл в бордели за кусок хлеба, становились изгоями навсегда.

Лишь в 1949 году Женевская конвенция включила статью 27, защищающую женщин от изнасилования и принуждения к проституции. СССР ратифицировал её в 1954-м. Это запоздалое признание не вернуло голоса тем, за кого пыталась говорить Елизавета Махова. Их показания до сих пор пылятся в архивах.