Каким будет «Лавр» с Юрой Борисовым

Читка известного романа со сцены — казалось бы, что здесь смотреть. Однако публика собралась массово, все в лучшем и элегантном. Люди пришли увидеть живого Юру Борисова, ведь он — модный. Его показывают в кино, принимают на дне рождения Сальмы Хайек, «Оскар» за «Анору» чуть не вручили, а за «Искусственного» наверняка дадут. Он — наш, и никто не спрашивает, за белых он или за красных, а сам лишнего не скажет. Борисов не просто «модный» — он вроде знака, что мы всё ещё не в окончательной изоляции от мира, что всё может быть как раньше.

Публика чинно заполняет зал новой Мариинки. Девушки предупреждают: селфи на фоне стен из жёлтого оникса делать осторожно — свет от камня некомплиментарный. В фойе раздают бумажные свитки, перехваченные грубым льняным шпагатом. Края обожжены и, если поднести к лицу, пахнут пожаром. «Послание от автора», — говорят гостям. Внутри — страница рукописного текста Евгения Водолазкина. Репринт, конечно, но выглядит совсем как живой.

Послание открывается словами второстепенного персонажа романа «Лавр» Амброджо Флеккиа: «Мне все больше кажется, что времени нет. Все на свете существует вневременно». Сразу — прямое противоречие тому, чему учит западный кинематограф, например культовый эпизод фильма «Люси» (2014), где героиня Скарлетт Йоханссон говорит, что время — единственная настоящая единица измерения: «Оно доказывает существование материи. Без времени нас не существует».

А «Лавр», судя по читке в Мариинском, построят на стирании границ времени: современность и древность — суть одно, а в лесу за домом лекаря Арсеня по весне в пятнадцатом веке вполне могут показаться из-под снега среди прочей неопрятности пластиковые бутылки.

«Известно, что фильм не может быть равен роману, хотя бы потому, что у него другие средства выражения, — продолжает автор. — Несмотря на это, мы хотим сохранить и язык романа, который по праву воспринимается как один из героев произведения. В фильме текст…» Далее — неразборчиво. Соседи по креслам показывают друг другу развёрнутый свиток: «А вы уже прочитали? А вот тут — что за слово?» «Ма-те-риа-лизу-ется… но это только моя догадка…»

На сцене рассаживается симфонический оркестр. Все ждут выхода Юры Борисова: он сядет на стульчик и начнёт читать. Юра всё не выходит. Вместо этого на мультимедийном экране над сценой показывают зрителей. Каждого отдельно, в подробностях, лицо крупно, камера дрожит и ловит фокус неуверенно и не сразу, и пока ловит, лицо меняется. В нём оживает эмоция, когда человек вдруг видит себя на большом экране. Кто-то смеётся, кто-то машет ручкой. Аттракцион продолжается, и зал постепенно понимает: снимают не со сцены и не сбоку, оператор ходит прямо по рядам. Какой-то мужчина в белой рубашке, лысый и босиком. Это Юра Борисов идёт по рядам с камерой и снимает зрителей. Зал, едва не прозевавший явление Юры, волнуется и ощетинивается сотовыми телефонами.

Удивительная фактура у человека: самый популярный и востребованный актёр страны прямо сейчас, а по улице пройдёт мимо — не обернёшься. Бывают такие Актёры Актеровичи, что едва два шага от служебного входа сделают, а во всём здании будто давление изменилось. А этот — как ниндзя, может пройти сквозь толпу и остаться незамеченным.

Борисов выходит на сцену, садится прямо на пол, на колени, и вместе с Евгением Водолазкиным начинает читать текст романа «Лавр». За пультом — Пётр Дранга, композитор и дирижёр симфонического перформанса, партитуру которого он написал специально для творческой лаборатории будущего фильма. На сцене поют то что-то этнографически народное, то салонное, века семнадцатого, а в кульминации выносят длинную скамью, на которую садятся четверо: молодой мужчина в шинели то ли XIX века, то ли времён Гражданской войны, тургеневская барышня, женщина «со следами былой красоты» и тётка в бесформенном сером плаще, явно повидавшая жизнь с не самой парадной стороны. И эта тётка начинает петь… Михаила Круга. Шансон на сцене Мариинского театра? Но логика есть. Песня вышла в 2004-м, а Круг умер в 2002-м — чем не ещё одно доказательство, что времени на самом деле нет. «Мага-дааа-н! — горланит она, и в этом голосе есть всё: боль, сожаление, принятие и… любовь. — Значит, опять домой!.. На берегу стоят баржи колымских лет».

Зал замирает. А когда надрывное пение прекращается, случается овация. Людей будто вырвали из одного контекста: вот вам средние века, церковнославянская речь, наивные способы врачевания и советы («бирюза защищает от убийства, потому что ни разу этого камня не находили на убитом человеке»), а вот — напоминание о родине нашего страха (а надо ли ставить звёздочку на слове «страх»? В такие времена живём… но что, если времени и правда нет?) и о том, какие разные формы может принимать искупление.

После финальных слов романа — что сами мы свою землю, конечно, тоже не понимаем — Юра Борисов снова берёт камеру и идёт по рядам, снимая зрителей. Научной чистоты в этом эксперименте нет, это не точно те же люди, которые попали в его объектив по пути на сцену, но субъективно зал изменился, потому что каждый пережил что-то своё. Когда зазвучал «Магадан», дорого и элегантно одетые мужчины в соседнем ряду хохотнули, как мужики у пивной из песни. А когда Лавр принял вторые в своей жизни роды, женщина рядом заплакала.

Путь «Лавра» к экранизации простым не назовёшь. Три года назад в режиссёры прочили Эмира Кустурицу, а чуть ли не за неделю до читки объявили: снимать будет Антон Фёдоров, известный прежде всего работами в театре и пересекавшийся с Юрой Борисовым на съёмочной площадке сериала «Мир! Дружба! Жвачка!». Производством «Лавра» занимается компания «КИНОТВ» — та же, что недавно выпустила экранизацию другой книги Водолазкина, «Авиатор», на которую зрители и критики отреагировали скорее сдержанно, чем позитивно.

Какой фильм получим в итоге, если всё сложится? Если судить по читке, вполне может быть что-то уровня «Острова» с Петром Мамоновым, но без элементов, связанных с церковной иерархией.

«Остров» вышел двадцать лет назад. Свято место пустует уже достаточно долго.