Первоначально выставка Алексея Егорова в Русском музее задумывалась как более масштабный проект с участием Третьяковской галереи и других музеев. Однако после смерти Евгении Петровой, заместителя директора ГРМ по научной работе, которая с 70-х годов изучала творчество художника, экспозицию открыли в день её 80-летия. Монография, которую она готовила, возможно, всё же увидит свет.
Биография Алексея Егоровича Егорова (1776—1851) напоминает приключенческий роман. Казаки нашли пятилетнего калмыцкого мальчика в степях и доставили в Московский воспитательный дом. Там проявился его талант к рисованию, и в 1782 году его направили в Петербург, в Училище при Императорской Академии художеств.
В первые годы Егоров не выделялся среди воспитанников, но в старшем возрасте, занимаясь в натурном классе, начал получать за рисунки высшие оценки.
В 1803 году художник отправился в пенсионерскую поездку в Италию. Согласно некоторым свидетельствам, папа Пий VII лично предлагал ему остаться в Риме. Однако в 1807 году Егоров вернулся в Петербург, где должен был создавать образы для Казанского собора.
В первой половине XIX века Академия художеств распределяла заказы для строящихся церквей, и официальные работы занимали у Егорова много времени. Тем не менее, он продолжал интенсивно рисовать. В Русском музее хранится около шестисот его рисунков, и выставка в Михайловском замке почти полностью посвящена графике; живопись представлена лишь в первом зале.
Большинство этих работ не входят в постоянную экспозицию. Чтобы оценить мастерство Егорова, можно обратить внимание на то, как он изображал руки. На портрете Марии Буяльской (1824) или Алексея Томилова (1831) руки выписаны безупречно, придавая образам особое достоинство.
Зрителю предстоит воссоздать образ художника в воображении, опираясь на живописную манеру и особенно на темпераментный рисунок. Достоверных сведений о Егорове сохранилось немного. Как пояснила заведующая сектором рисунка XVIII—начала XX веков Русского музея Наталья Соломатина, существует небольшое издание примерно 1947 года, которое переиздавали в 50-е и которое сейчас является редкостью. Актуальными исследованиями занималась Евгения Петрова, начинавшая свой путь в музее с отдела рисунка.
«Предстоит разбор архива Евгении Николаевны, и мы все надеемся, что монографию, которую она готовила, получится опубликовать», — поделилась Наталья Соломатина.
Заместитель директора Русского музея по научной работе Григорий Голдовский отметил, что Петрова говорила о готовности четырёх основных глав монографии. Он вспоминает, что она относилась к Егорову с «любовью и привязанностью». Наталья Соломатина подтверждает, что художник был для Петровой не просто «темой», а целым миром. Многие атрибуции на этикетках выставки принадлежат именно ей.
Художник не подписывал свои рисунки, поэтому определение авторства было сложной задачей. Евгения Петрова, например, атрибутировала альбом с рисунками итальянского периода, который представлен во втором зале.
Альбом открыт на листе «Похищение Прозерпины», рядом выставлены вырванные из него страницы, выполненные итальянским карандашом на серой бумаге. Это цельное зрелище, точное в каждой линии и концентрированное. В рисунках Егорова есть сценическая бойкость, что видно, например, в «Кулачных бойцах» или в автопортрете художника с трубкой.
В Риме Егоров работал в мастерской скульптора Антонио Кановы (1757—1822) и у Винченцо Камуччини (1771—1844), руководителя мозаичной мастерской при Соборе Святого Петра. «Если правда то, о чём вспоминали современники, что папа Пий VII, на которого работал Камуччини, якобы предлагал Егорову остаться в Риме и быть живописцем при Ватикане — понимаете, какой это уровень оценки? — задаётся вопросом Григорий Голдовский. — Я думаю, возможно, Камуччини, который много работал с папой, и представил Пию VII Егорова, которого хотел оставить при себе».
Однако художник вернулся в Петербург и в Академию. Его ценил Александр I, Егоров преподавал рисунок императору и императрице Елизавете Алексеевне. Но Николай I в 1840 году распорядился уволить его из Академии из-за неудовлетворённости работами в Екатерининской церкви в Царском селе.
«И когда до академиков донесли мнение императора о Егорове, они молчали, и только Карл Павлович Брюллов сказал, что он соответствующий протокол подписывать не будет и хочет, чтобы Егоров оставался в штате Академии, — рассказывает Голдовский. — В итоге у Егорова было странное положение: мнению Брюллова вняли, Егорова не уволили окончательно, он получил тысячную пенсию и оставался на службе до своей смерти. Академическую квартиру его тоже не просили освобождать».
Появление Брюллова в этой истории не случайно. Известно, что в юности он подрабатывал, исправляя рисунки других воспитанников. Профессор Егоров, заметив это, пошутил над одним из таких правленых рисунков: «В этой трети Брюлло хочет вытянуть вас на хороший номер!»
В то время русский рисунок был на пике формы. Егоров приводил итальянцев в восторг умением работать с натуры — например, мог нарисовать на столе фигуру человека, не отрывая руки. Его линии смелы, уверенны и темпераментны. От таких рисунков сложно оторваться, они позволяют зрителю почувствовать изобразительное искусство на новом уровне.
Работы выдающихся рисовальщиков часто кажутся вневременными. Фигуры в «Тайной вечере» (1823-24) Егорова напоминают рисунки Луки Камбьязо (1527—1585), которого называют предтечей кубизма. Евгения Петрова отмечала, как блестяще Егоров чувствовал анатомию, подобно французскому мастеру Энгру, говорившему: «Все эти мускулы мои друзья».
Выставка Алексея Егорова продлится до 12 мая. Она напоминает, что рисунок — это язык, на котором говорит изобразительное искусство, и Егоров владел им виртуозно.
