В Актовом зале Здания Двенадцати коллегий СПбГУ состоялась встреча нобелевского лауреата по литературе Мо Яня и директора Государственного Эрмитажа Михаила Пиотровского. Ведущий — профессор Алексей Родионов — начал с интерактива: выяснилось, что многие присутствующие изучают китайский, бывали в Китае, а Эрмитаж посещали все. Вопрос о том, кто читал книги Мо Яня, дипломатично опустили.
Беседа прошла в дружеском, полушутливом тоне. Мо Янь, несмотря на серьезный вид, проявил самоиронию и юмор. Он вспомнил первую поездку в 18 лет в Циндао: заблудился и уснул на складе древесины. «Вернувшись в родной уезд, на вопрос о впечатлениях я отвечал: вокруг было одно дерево», — рассказал писатель. Эти воспоминания он связал с масштабными переменами в Китае за 40 лет.
Пиотровский, который путешествует с полутора лет, подчеркнул, что в поездках важно заблудиться. «Заблудившись, ты всё изучаешь», — объяснил он, вспомнив недавний визит в Каир, где специально потерялся.
Мо Янь впервые побывал в России в 1995 году — это была двухдневная поездка через станцию Манчжурия. Писатель ожидал увидеть огромные стада, но «баранов оказалось гораздо меньше, чем я ожидал». Он пояснил: в Китае на гектар приходится около 100 баранов, в России — 10, поэтому «наши бараны худые, а российские довольно жирные». Пустые полки в магазинах удивили, но впечатлило обилие металлических предметов — поварёшек, топоров, черпаков. В 2007 году он приезжал на Московский книжный салон и посетил Ясную Поляну, но до Петербурга не доехал.
Наблюдения Мо Яня перекликаются с его писательским опытом: «Я обычно пишу на маленьком столике. Однажды завёл большой стол метр шириной и два длиной — из красного дерева с инкрустацией. После этого мои произведения стали всё короче. За столом приятно сидеть, гладить и нюхать, но не пишется».
В 2025 году Мо Янь вместе с другом, каллиграфом Ван Чжэнем, совершил путешествие в Иркутск, на Байкал, во Владивосток и на Сахалин. «В основном из-за Чехова, из-за его „Острова Сахалина“», — пояснил Мо Янь. Он загадал повторить маршрут Чехова, и, возможно, это станет темой новой пьесы. В Петербурге писатель побывал в Музее-квартире Достоевского — стол классика «не составляет и половины» его собственного. В Александринском театре он сидел в кресле Достоевского («небольшое, но удобное») и в царской ложе («кресло большое, но неудобно»).
Пиотровский, вспоминая Китай, назвал Шанхай одним из лучших музеев под открытым небом. Он пошутил: «Я всё хочу Китай смотреть, а мне показывают места, где можно сделать центр Эрмитажа». Также он упомянул музей Гугун в Пекине, выставка из которого откроется в Эрмитаже в этом месяце — с предыдущим директором музея их связывала общая специальность арабистов.
На вопрос о желании встретиться с исторической личностью Пиотровский назвал Пророка Мухаммада, отметив, что писал о нём статьи. «Я бы смог с ним объясниться на том арабском, на котором говорю я», — добавил он. При этом директор Эрмитажа заметил, что постоянно «общается» с отцом: сидит в его кресле и сверяет свои действия. Мо Янь пошутил, что хотел бы выпить с поэтом Ли Баем, хотя у них разный алкоголь — Ли Бай пил рисовую бражку, а писатель — крепкий алкоголь.
Мо Янь не перечитывает и не правит свои романы, считая их отражением своего времени и состояния. Легче всего ему дался роман «Устал рождаться и умирать»: 430 тысяч иероглифов за 43 дня. Самым трудным стал «Большая грудь, широкий зад» (около 500 тысяч иероглифов) из-за постоянной смены угла изложения. Писатель звонил коллеге Юй Хуа, который советовал: «Неважно, хорошо или плохо — ты, главное, продолжай писать». В итоге текст оказался удачным.
О процессе работы Мо Янь рассказал, что сначала писал от руки, в середине 1990-х перешёл на компьютер, но через несколько лет вернулся к перу. «Пишешь на бумаге — рядом растёт стопка листов, чувствуешь результат. Компьютер: нажал кнопку, отключился — и как будто ничего не сделал», — объяснил он. Сейчас он использует большие листы в клетку: два листа — 1000 иероглифов. «Если 20 страничек выдал за день, я вполне доволен». Также у него есть специальная именная бумага, но на ней «почему-то не пишется». Писатель скептически относится к надиктовке текстов: «Все эти дьявольские способы не столь хороши, как писать рукой. Опять же, для музеев останутся рукописи», — обратился он к Пиотровскому. Директор Эрмитажа, у которого недавно вышла книга «Я — арабист», согласился с важностью рукописного творчества.
