Атаянц: Петербургу важно не промотать наследство

В здании бывшего Конюшенного музея в рамках фестиваля «Из профессорской квартиры» архитектор и художник Максим Атаянц выступил с лекцией «Петербург — город умышленный. Хрупкая красота городской ткани. Как её не потерять». С разрешения спикера «Фонтанка» приводит наиболее интересные фрагменты.

«Наша задача как жителей Петербурга — постараться не промотать то наследство, которое мы все получили в виде этого прекрасного города.

Но что такое Петербург с архитектурно-градостроительной точки зрения? В чём его парадоксальное своеобразие, и как эта специфика Петербурга помогает понять, что для него опасно и чему стоит противостоять, а чему противостоять бесполезно?

Я архитектор, поневоле представитель профессии, которая разрушает прошлое, чтобы на его месте что-то построить. Любой живой город пожирает сам себя. Чтобы город идеально сохранился, он должен погибнуть. Такие примеры есть: Геркуланум или Помпеи — это мгновенный «снимок экрана», потому что Геркуланум за 12 часов полностью прекратил своё существование, Помпея — за трое суток. Теперь их раскопали, и можно прекрасно видеть, где ещё очаг почти дымится. А живой город меняется всегда, и вопрос в том, что сохранять, что не сохранять.

Одна из важнейших особенностей Петербурга — то, что он зимой и летом — это два совершенно разных города. Мы все знаем: белые ночи — для туристов, а чёрные дни (например, середины декабря или конца января, когда бедные дети идут в школу ещё в темноте, а приходят уже в темноте) — для нас. И это же тоже нужно учитывать.

Чтобы показать своеобразие Петербурга, возьмём что-нибудь эталонное для сравнения. Например, Рим, город «с большой буквы». В чём его своеобразие? В том, что он остаётся одним из центральных «событий» — градостроительных, культурных, художественных и политических — на протяжении более чем 2 000 лет. Мы видим тот же самый Тибр, Пантеон, стадион Домициана, который превратился в одну из самых красивых площадей Европы — Пьяцца Навона, несколько театров и даже улицы, построенные на фундаментах театра Помпея. И мы понимаем: город вроде бы начисто изменился, но античность «прорастает» сквозь него везде.

И если смотреть на один из первых и самых главных планов Рима — карту Нолли 1748 года — мы видим гигантскую «пустую» территорию, которая, на самом деле, вовсе не пустая, а ещё заново не обжитая: это брошенные руины античного огромного Рима, а на Марсовом поле и около реки — плотная средневековая застройка, сквозь которую в конце XVI, начале XVII века прорублена целая система прямых улиц. То есть форма современному Риму была придана таким сложным образом.

Через пять лет после того, как была опубликована карта Нолли, появился Махаевский план Петербурга, где город застигнут в самом начале второй половины XVIII века.

Петербург возник парадоксально: с точки зрения Европы — на краю цивилизации, в очень жёстком и неприятном климатически месте, на болотистой почве, абсолютно плоской, с гигантской рекой и островами в дельте [Невы]. И здесь — со всем уважением к Ниеншанцу — с точки зрения великой цивилизационной истории, не было ничего. При этом буквально за 100 с небольшим лет он был полностью определён (к началу 1840-х годов город уже «состоялся»).

Так же, как у человека есть скелет, который обрастает плотью, есть органы, — мы можем представить себе город. Скелетом его будет являться система улиц, площади и изгибы, переломы направлений будут суставами. Главные общественные здания и зоны — мы будем считать важными функционирующими частями организма. А всё остальное, массовая жилая застройка, которой всё это обрастает, — это плоть, то мясо, которое город и образует.

Как только мы такую метафору себе представим, то получается, что Рим это что-то аморфно разложившееся, что было приведено в чувство наложением нового каркаса на уже существующую кашу Средневековья.

А у нас сначала на совершенно пустом месте был сформирован скелет — тщательно, умно, но быстро, — который потом обрастал плотью уже довольно долгое время.

В Риме нужно было практически «расталкивать» застройку, а здесь наоборот: город пытается собрать сам себя и оформить из пустого места. И это очень важно.

Здесь даже само понятие площади другое. Как выглядит Казанский собор с его колоннадой? По идее Павла Первого, который был инициатором конкурса и дальнейшего строительства, нужно было повторить в какой-то форме площадь собора Святого Петра. Ее в этой антропоморфной логике принято рассматривать как руки, которые церковь протягивает к пастору. Чтобы в Риме получилась площадь, нужно «раздвинуть» пространство.

У нас же, когда Воронихин ставит Казанский собор, он колоннаду делает не чтобы что-то «растолкать», а наоборот, чтобы пустое аморфное пространство собрать и структурировать. Практически противоположная задача.

То, что город строился по единому замыслу, дало ему единый очень быстро сформированный стиль, язык архитектуры, градостроительный каркас и масштаб города, который тоже очень интересен и своеобразен.

Все говорят о том, что в Петербурге нельзя было строить выше Зимнего дворца. Но ведь и степень нестабильности грунтов болотистых была такой, что после вот этих 22 метров до карниза каждые 10 метров вверх стоили примерно втрое больше. Поэтому получилась удивительная картина: есть плоскость воды, в двух метрах от неё (когда наводнений нет) — абсолютно плоский сам город, мостовые и ещё в 21-22 метрах — практически плоская поверхность кровель, над которой возвышаются только барабаны и купола церквей и шпили.

И всё.

Теперь возьмем Венецию. В чём же здесь сходство и в чём категорические различия? Сходство есть. Опять, потому что здесь лагуна, здесь сотни искусственных островков, сотни тысяч свай. И ровно поэтому точно такая же картина с точки зрения горизонтальных плоскостей. У нас есть плоскость воды лагуны и есть плоскость кровель, из которой вверх торчат только, самые главные общественные объекты — колокольни, соборы — собственно, всё.

Ещё одно сходство есть, кстати, в том, что Венеция градостроительно и художественно тоже была сформирована за очень короткий период. Потому что если не считать византийский Собор Святого Марка, то, собственно, здесь XV, XVI и XVII век — и всё. То есть те же 300 лет, и город состоялся.

Фундаментальное различие заключается в ценности пространства. Обратите внимание, какая в Венеции плотность: здесь земля является абсолютным дефицитом, и для того, чтобы создать пьяццу Сан Марко — одну из главных европейских площадей, нужно было огромной волей раздвинуть это пространство, потому что пустое место здесь является ценностью — то, что в Петербурге довольно трудно себе представить, потому что у нас, как правило, в городе пустое место ценностью не являлось. И даже наиболее структурированная по пространству и ясно очерченная Дворцовая площадь сделана так, что всё время холодный ветер задувает в неё со стороны.

В этом один из поразительных парадоксов Петербурга: ограниченная высота, но раз мы в имперской столице, нужен масштаб, — и он весь идёт в горизонталь. Эта абсолютная вытянутость по горизонтали с резкими «взрывами» вверх шпилей или куполов — чисто петербургский «язык».

Петербуржцы довольно быстро ходят, потому что улицы — прямые, холодно, нужно из точки А в точку Б попасть, а ты видишь пустые фасады, где тебя никто не ждёт. Это сейчас маленьких кафе наоткрывали, а так нужно было перемещаться с большой скоростью по горизонтали. Город задавал даже темп движения жителей.

«Петербург поразил меня своим странным видом, — писал о городе Джакомо Казанова. — Мне казалось, что я вижу колонию дикарей среди европейского города. Улицы длинны и широки, площади громадны, дома — обширны; все ново и грязно. Известно, что этот город построен Петром Великим. Его архитекторы подражали европейским городам. Тем не менее в этом городе чувствуется близость пустыни и Ледовитого океана. Нева, спокойные волны которой омывают стены множества строящихся дворцов и недоконченных церквей, — не столько река, сколько озеро».

Казанова неприятно остро почувствовал свойственный Петербургу характер декорации.

Это действительно так. Я бы его назвал «обитаемой декорацией»: дома в реальности служат своему назначению, но при этом представляют собой обитаемые макеты домов один к одному.

Каменные здания были чрезвычайно редки — любое более или менее заметное сооружение из натурального камня приобретает имя собственное: у нас есть Мраморный дворец, есть Малый Мраморный дворец.

А основная масса домов строилась из кирпича и штукатурки. В сочетании с климатом это порождает несколько очень интересных эффектов.

Как кожа у пресмыкающегося: каждые примерно 30—50 лет все петербургские здания меняют «шкуру». Это процесс непрерывный. Помню, лет 25 лет подряд по фасадам Академии Художеств по часовой стрелке ездили леса: постоянно что-нибудь где-нибудь чинили. И вот эта линька, постоянная смена кожи происходит не без потерь, потому что качество и квалификация часто утрачиваются. Цвет часто ползёт, упрощается.

Кстати, о цвете. Ведь у штукатурки нет собственного цвета, точнее, технически он есть, но это не является ценным атрибутом материала. Поэтому, если у Парижа, который построен из золотистого известняка, цвет то золотистый, то сиренево-серый, когда закоптится, а в Риме — серебристо-серый травертин, который тоже как чернёное серебро копотью покрывается, иногда его чистят раз в 50 лет, то у нас можно вспомнить шутки о пятидесяти оттенках серого в зимнем или осеннем Петербурге, такая «богатая» палитра.

И отсюда возникает характерная именно для русского классицизма двухцветная окраска: структурная, тектонически несущая часть остаётся почти белой, а фоновая часть делается или жёлтой, или жемчужно-серой, или голубой, или даже вплоть до очень ярких цветов, терракотовых, — чтобы возникала услада глазу среди серо-белого зимнего абсолютно никакого тона.

А дальше возникает вопрос: что с этим делать, если мы всё это считаем ценностью или особенностью, которую жалко потерять? Ведь города имеют разный запас прочности до потери своего индивидуального характера.

Например, Москва — это такой палимпсест, когда шесть-семь слоёв кальки с совершенно разными генеральными планами разных городов случайно наложены друг на друга, а потом часть оторвана, часть наложена, и получается коллаж. Есть допетровский город, который кусками всё ещё где-то виден, начиная от Кремля и прочих памятников, церковных, в основном, и каких-то очень редких зданий гражданских, Потом Москва XVIII–XIX века, затем конструктивистская, сталинская, хрущёвская, брежневская и потом — не менее явно — есть лужковская и собянинская. То есть шесть или семь разных городов, которые друг в друга вставлены, как кубик Рубика, который никто не собрал. Я понимаю, что на самом деле там потеря любого здания болезненна, но облик города уже такой, что там масса всяких слоёв.

А у нас получилось, что классицистический скелет всю вторую половину XIX века обрастал плотью эклектических доходных домов и всего остального. Это было вышивание по канве, которая к тому моменту уже сложилась.

Это совершенно не значит, что ничего нельзя строить — так город не живёт. Но есть несколько очень серьёзных проблем, которые нужно решать для того, чтобы город не испортить.

Для начала, нужно признать, что город является ценностью. Следовательно, любое новое здание нужно оценивать с точки зрения того, прибавляет оно ценность или отнимает. Здесь есть один глуповатый критерий, совершенно ненаучный: представим себе туриста, который гуляет и фотографирует город, как умеет, — на телефон или на фотоаппарат. Есть вещи, от которых он инстинктивно отворачивает камеру, чтобы что-то не попало в кадр. Это хороший критерий, который показывает, что мешает. Причём это необязательно про здание, это может быть и неуместное благоустройство.

Однако ни в коем случае нельзя заставлять архитектора строить только в классицизме: иди-иди и делай белые колонны на жёлтом фоне. То есть дело ни в коем случае не в стиле, а в выработке простых правил, чтобы эти вещи вписывались и не рушили собой контекст и целостность этого контекста.

Прежде чем любое здание сносить — причём вне его ценности, любое: во-первых, подготовь проект того, что ты на его месте хочешь построить. И, во-вторых, докажи: то, что ты хочешь построить, лучше — не для тебя как девелопера или собственника, а для города, и это улучшит город и его ценность.

Если бы такой механизм был продуман, наверное, нам всем было бы немножко проще.

У города очень специфическая ткань. Именно из-за её однородной протяжённой хрупкости она очень чувствительна к любым нарушениям.

Как их избежать? Есть несколько подходов. Это специальные нормы для исторических центров — раз. Регламент — два. И третье — чтобы любой снос был гарантированно подкреплён уверенностью: то, что появится на этом месте, будет лучше для города, ценнее и решит серьёзные городские проблемы, а не выгоду конкретного застройщика».